Воровская походка пленительной запятой
Захватила, сцепила напудрено.
Я стою и смотрю на тебя под углом
От нуля и до круга.
Как ты вклеил в себя этот взгляд воровской,
Распуская шмелями глазные точки.
Белым сном разошёлся, шальной запятой,
Чтобы снова накрыться утробой ночи.
И тебя уже нет, этот радиус пуст,
Ноль накренился, тут же роняясь на мель.
Пьяный дурень, поёт под землёй свою грусть
Трезвым вором обманутый шмель.

ты так хотела волка
он целует мельхиор
тупой и страстный живодёр
продрог и спрятался в костёр
когда ты рядом
ты похожа на маньяка
который понимает
что откроют тайну дрожи
найдут на видеокапроне
сквозь потолок протянутые стоны
отбитую тоску
от ленты кожи
белой
ты так хотела
так хотела волка
на качелях

Поскольку я вбита в глубокую депрессию, молчать я не в состоянии. Были мы подругами или нет – не понятно, но Катя любила чаще говорить загадочные речи о том, что словами это не высказать, и названия не подобрать нашей потусторонней связи. Ничего за этим не стояло, кроме действительно тонких моментов, потусторонних, но не скажу, что приятных, ибо они имели в себе некую подавленную энергию, а кто такое любит. Я не против таких энергий – я пыталась выяснить вместе с милой подругой, что это может быть, и как бы с этим могли мы обойтись, но на такое она отвечала загадочно: «Всему своё время, Леда. Однажды я смогу».
( *** )

мания чистые специи
чёрно-каленные
терпкость для полости жил
манией можно согреться
мгновенно и
словно ты прежде не жил
что наманьячено – просится
тянется в руки желанием
чтобы ты зверем набросился
и поглотил её ткани бы
так что не надо прозрачными
бликами петь отвращение
что наманьячено – тянется
к самоуничтожению

Восемнадцатилетняя Тоня даёт на улице померить кожаное пальто своей мамы очаровательному, незнакомому, жеманному юноше, и он в нём убегает. Её друг, гей Лёша, смеётся над ней после этого случая: «Это твоя судьба – ублажать геев».
( *** )

Катя была почти невеста. Почти – потому что ждала спасения, и гадала, откуда оно придёт. Ни украшением на торт, ни плащ-палаткой рядом с женихом-пнём она себя не видела. Но пни стояли рядом. Один, и два, и три. Чёрные, костюмные манекены. Они держали Катю за руку: один, второй, третий. Картонные мужья, вешалки. Если присмотреться, то на них можно вздернуть разные вещи, и самой прицепиться какой-нибудь тряпкой, облегающей тело. Ближе всех к Кате стоял один из них. Но вот он вышел из дома по ровному маршруту стрелкой прочь, и Катя высунулась из окна.
Время уходило крашеной разноокой пастелью, и было не страшно даже, что минуты вернут манекен обратно.
Спаситель приехал на автомобиле с открывающимся верхом. Он был животно прелестен. Зашёл за Катей вальяжно, или даже не он, а она сама побежала к нему, делая вид, что её заставляют. Раз – и она рядом с ним. Два – и рванула машина прочь от вешалок и крючков. Взялись откуда-то свободные, дикие ритмы. Не ехали они, а летели по обнажённой трассе, раскинувшей себя, умоляющей её расцарапать.
( *** )

чтоб ревновать тебя не нужно прав
мне небо прав не отпускает
чтобы красть
его истерику сокрытую
мыслительную муку
оно мне позволяет тоже небом быть
и тянет к шее
дружественно руку
какие можешь ты продать права
за обещания по счётам заболеть
окружностью прибитой на часах
когда бесовским воском наугад
без равновесия
порывисто и весело
бесцельный яд
противоядием
на глаз
с хмелеющими далями небес
на брудершафт
мы пьём тебя уже сейчас

я отшлифован но не ложен
в целом
ты не вини искусство
чувства
ходить мне надоело
белым
хочу повеситься
от лени
на неделе
серийные убийцы
ополчились
на меня
как пчёлы
ты обостряешь
мироздание
когда уходишь
из сокровенных тканей
шьются флаги
пусть станут
твоему покою
одеялом
овалом воздух застывает
вводит в бронхи
тот самый вдох
который что-то значит
громкое
и где-то ты
в противогазе плачешь
с восторгом извиваясь
от бессмертия
горячего

не в цели смысл
а в упоительной прогулке между
недофинале
и в обнулении трофея
бесцельна целостность
окружностью объята благодать
загадкой свежей
отвечает на себя
истерика
чтобы себя украсть
украсить воздух
смехом
чёрного стекла
но если б ты понять меня могла
то ты бы мне ответила
на это

мочи фетишиста
русский
он черепом узкий
гулкий
в его кулаках
нет вдоха
и нет иного порока
чем блики в кудрях
кукол
и кроме выгиба нервного
кошачьей тушки на ёлочке
нет ничего
и не будет наверное
у фетишиста
сволочи
всё равно
прошей его голову выстрелом
громом
пока он себе погоны
из кожи твоей не выкроил
ровные

соблюсти баланс между воздухом и теплом
так же сложно как ответить потом
сталью в двери - прости мне специи
я в дыме хаоса жаждал согреться
прости что я иногда вгрызаюсь
по самые шеи и всё мало бывает
прости внезапные сумерки среди дня
клыки вместо глади, прости мне меня
что ведь не надо этого знамени
инстинкт не требует покаяния

кто возбуждает беса, гнёт покой
тот сам помешанной породы
свинья вкуснее куклы от природы
я уничтожу мир твоей рукой
я беззастенчивыми кружевами
возьму тебя прищепкой за побеги
чтоб сбить системы и луну зажарить
впиваясь в плоть земли тобою смело
потом продеть через дуршлаг рефлексий
и засмеяться новизне орбит
когда с верхов на землю взгляды свесив
заговорит царём пчелиный кит
он будет громко петь о сокровенном
и ветром просвистит, что ты моя
и вся с ресницами веснушками вселенная
уйдёт блаженно мехом вглубь себя

жареный ангел
в соусе яблок глазных
подан на блюде
астральной потери
ты мне могла бы
блаженство открыть
но ни себе, ни тебе
и ни ангелам
больше не верю
сколько ещё будет
петься растерянный бред
адовой скоростью губ
разобщённых тревожно
и как обычно по коже
бегущий ответ
каждый из нас
обойдёт осторожно

ты придешь на заклятие
в тот самый миг
когда травма без фильтра
растает, тягучая
от бровей до костей
и обратно допей
этот свист
между листьев
под веками
временем скрученных

в кармане вилкой не удержишь ветер
поэтому ты можешь не ломаться
суровым утюгом
попробуй придавиться
сдаться
когда родятся птицы
мы в них с тобой уйдём

мальчик разглядывал как раздевается дама
бреет меха на манто перекроенном старом
как удаляется прочь винтовать и солить пустяки
чтобы надеть те меха на свои синяки
вор консервирует позу своей королевы
курит ее сигареты капризно и нервно
женщина снова подходит и ближе садится
«ты меня любишь?» - топит зрачками-спицами
«ваши манеры чудесны» - он шевелит хвостом
женщина за нос берёт его и срывает манто
мальчик бросается в сторону с точки консервов
женщина ропщет, как он смеет быть её зеркалом
мальчик второй наблюдает за ними, уходит дама
мальчик второй отдирает за волосы своего брата
вор не задумываясь наносит раны
брату за право достаться ушедшей даме
женщина возвращается, мехом на бритый мех раздетая
пальцами-ветками гладит остов пистолета
ропщет на то что любой отрезок пространства
занят вещами, и нет пузыря для страсти
мальчики – вещи, и вещь меховые шали
и тут она приказала им целоваться печально
драку пресечь, и когда они гладить друг друга стали
выстрелом вбила в висок себе порцию стали

гнутые линии
из тебя вынули
самые сути
бьющие ртутью
ты разрисована
матерным облаком
души расписаны
ядонарциссами
вытянут пальцы
рогаткой на пяльцах
гнутые беды
хищной заведомо
сумки-ловушки
на синие души
котик из печени
шьёт себе вечное
логово честное
кантуя усами
его по краю
это спасение
выдраться песней
кровной мистерией
в ту же материю
снаружи в объятья
свои же братские

дынная улыбка тонкая
плен для кости черепа воронка и
эти специфические губы
отдают вселенной токи гулкие
выдуваясь трубкой выживая
в самые глаза подшерсток рая
этот мальчик это диво ясно
приведён в земную плоть напрасно
он застыл штрихом цветущим оловом
на обломке тишины исколотой

в себе ли ты
или это эмпатия
ты не в себе
хоть и ты на кровати
есть две маргариты
одну ненавижу
другую не знаю
божественный витязь
священных картин
летящий шарами
по дну эфедрин
нежнее домашних
животных весной
скользит не касаясь
слюной ни одной
ни половины
разнеженных тряпок
которые прячешь
в шкатулке опрятной
от боли и кражи
от моли и мыши
и если тебя я
не слушаю даже
то ты и не слышишь